Глеб в женщину обратился. Назвался, вот сюрприз, Асенат. У нее темные волосы, серые глаза. Юбку строгую нацепил, блузочку там. "Тебе нужна мать. Я твоя мать". Пол-астрала торжественно объявляло себя моей матерью. Даже арх. Рафаил. Даже Сатана. Пришел черед невидимой совы.
@настроение:
Она жует свой орбит без сахара и вспоминает всех, о ком плакала. (с)
читать дальше Впервые он приснился Вите за год до школы. Витя ночевал у бабушки. Вдоль кровати висели некрасивые картинки. Мама называла их "иконами", а еще "пережитками прошлого". Бабушка почему-то ни в какую не соглашалась убрать иконы. Хотя в красоте разбиралась - на полках стояли модели самолетов, один другого лучше. Витя обожал играть с самолетами. Ради них он приезжал к бабушке. Хотя мама всегда говорила "мы так соскучились". Лгать можно, если тебе хотят поверить. А бабушка ну очень хотела. Витя вел настоящий самолет. Двигатели гудели. "Прошу разрешения на посадку", - произнес Витя в микрофон. С рукава сверкнула пуговица. Такую - золотую, металлическую, круглую, чтоб еще борозды складывались в звезду - Витя мечтал найти. Увы, песочница щедра исключительно на кошачьи какашки. Внизу проносились поля. Витя улыбался солнцу, пусть оно и било в глаза. "Значит, ты хочешь летать?" - сказал тот, кто сидел на месте второго пилота. "Да", - Витя отвел взгляд от штурвала. Второй пилот был без формы. Витя собирался сделать выговор - и не смог открыть рта. Это существо сияло. Витя откуда-то знал, что никого красивей нет и не будет. "Кто вы?" - к взрослым следовало обращаться правильно, иначе сочтут невоспитанным. Витя моргнул. Кабина растворилась, исчезло гудение. Последним погасло солнце. Витя был маленьким мальчиком, он не умел водить самолеты. "Ну что же ты", - сказали, - "во сне можно позволить себе все". Витя хлюпнул носом. Существо протянуло руки. Витю окутало теплом. "Больше ничего страшного не случится, никогда, - подумалось Вите. Мальчишки во дворе перестанут дразнить "заморышем", мама - плакать ночами, когда Вите полагается спать. Бабушка, и та не будет пить сердечные капли. Витя отныне под защитой. Наверное, так обнимают отцы. Сравнить Вите не с кем. Его отец умер. Он был летчиком и разбился. "Ты мой папа?" - спросил Витя. Существо вздохнуло. "Нет. Я архангел Михаил". "А" - Витя отстранился. Он сжал пуговицу (она почему-то осталась). "Не расстраивайся", - сказал архангел Михаил. "И не собираюсь". Когда Витя открыл глаза, солнце вовсю светило. Золотистый квадрат отпечатался на стене. Переливались края икон, совсем как пуговица из сна. *** Мишка ненавидел делать домашку. Сколько Ирина Семеновна не проводила воспитательных бесед, мишкины тетради оставались чистыми и невинными. "Хорошо", - сказал как-то Витя, - "Списывай у меня" Идти в среднюю школу без лучшего друга - страшно. А Мишка не считал учебу чем-то действительно необходимым. Сейчас Мишка сидел на крыльце. Форменный пиджак растянулся по ступеням. - Мать ж отругает, - заметил Витя. Мишка пожал плечами. - Знаешь, - сказал он, - небо такое синее. Кому какое дело, что у меня с одеждой. Мишка был чудаковатый. Не то чтобы Витя был против - наоборот. Мишке нравились птицы. Он часами про них говорил. "Аэродинамические способности лебедя существенно выше..." Рано или поздно Витя изрекал "ни один лебедь не вместит в себя сотню пассажиров, а метать твои птицы могут разве что помет". Завязывался настоящий спор. Мишка, не покладая кулаков, защищал честь лебедей. - Я тут понял, - продолжал Мишка, - мы с тобой забыли еще об одной летающей особи. - О пчеле? - Витя сел рядом. Драться не хотелось. - Нет. Ты знаешь об ангелах? Меня, кстати, назвали в честь одного из них. Позже Витя думал, что дружил с Мишкой лишь из-за имени. *** Вите нравились девушки высокие и стройные. "Прямо стюардессы", - не уставал шутить Димка, лучший друг по итогам двух сессий. Раиса была низенькая и полная, с роскошной каштановой косой. Раиса лучше всех знала специфику обработки легких металлов. Первого сентября Витя спросил у какой-то девушки характеристики самолета Т-134, а девушка возьми и ответь. Мало в чем Раиса разбиралась не на отлично. "Так началась любовь", - говорил Димка, закатив очи. Под очами Димки часто расцветали фингалы. Раиса пророчила Димке мучительную смерть в удивительно раннем возрасте. Когда они втроем шли по парку, Витя гадал, не лишний ли. С Димкой Раиса болтала. Но вот, в столовке, сжимая поднос двумя руками, Раиса произнесла: "Пойдем на танцы?". И обращалась она к Вите. Димка уронил стакан, началась суматоха. "Да", - ответил Витя, потому что Раиса все так же стояла, даже не дернулась. Он ждал ее под липами. На асфальте качались тени веток. Витя в небо не смотрел. С некоторых пор разонравилось. Если будешь гиодезистом, глупо мечтать о полетах. - Привет! - Раиса наступила на верхушку липы. Витя поднял глаза. Раиса улыбнулась. Трепыхнулось платье от порыва ветра. Витя моргнул. - Н... нравится? - спросила Раиса шепотом. Витя кивнул. Говорить не мог. На воротнике Раисиного платья красовалась пуговица, круглая и со звездой. По-прежнему блестящая. Та самая. * * *
Его зачаровывала вода, у нее не было ни постоянного цвета, ни постоянной формы. Вода текла куда угодно, хоть по трубам, хоть просто так. Димка любил смотреть, как вода падает из крана, разбиваясь кучей капель. Димка недаром хотел быть инженером-гиодезистом. Редко кто выбирал занятие по душе. Но Димке повезло. Хоть в чем-то должно, верно? У Раисы глаза цвета чистой реки, и еще она вышла замуж за Виктора. Красивого, сильного, очень несчастного. Димка в тот день сильно опоздал. Видеть молодоженов не хотелось. Димка, конечно, повел себя как истинный друг. Он разбил хрустальную вазу и успел запечатлить свой лик на торжественной фотографии. Долго еще Димка был постоянным гостем в доме друзей. Димка все замечал - и раины покрасневшие глаза, и витино извечное молчание. Но что Димка мог? Он погиб в июне восемьдесят шестого. Утонул. Вода обняла тело Димки и упокоила среди ила. Душа же осталась неприкаянной. Вот Димка и летал от реки до друзей. Хлопал дверьми, открывал кран с водой. Когда Раиса смотрела в зеркало, Димка стоял позади. Ему хотелось обнять ее, сказать, что это не жизнь. Что даже димкино посмертье больше напоминает жизнь. Однажды у Димки почти получилось. Раиса вздрогнула - и повнимательней вгляделась в зеркальную муть. "Это ты?" - спросила Раиса. Димка ответил гулом воды. Раиса прислушивалась-прислушивалась, да не различила. Димкино посмертье было мутным, цвета зарождались, но не раскрывались до ошеломляющей яркости. Голоса людей звучали как пришептывания. Димка прятался среди теней, благо, Раисе удалось достать огромный венский шкаф. Тот затенял всю комнату. Так Димка и жил, пока яркий луч не взрезал мутный мир. Сначала Димка решил - это выглянуло солнце.Солнце сжигало тени, ненадолго. И достать Димку у солнца не получалось. Луч скользнул в тень, "сейчас исчезнет", - подумал Димка. Луч замер. А потом засиял. Тени дрожали, изгибаясь, и Димка нырнул под шкаф, куда солнце никогда не дотягивалось. Луч - за Димкой. Со всхлипом (откуда? звуки давно были не подвластны) Димка вытянулся за плинтусом. Луч ворвался, засветив каждую пылинку. "Не бойся", - услышал Димка. - "Меня зовут Михаил. И я пришел за тобой"
*** Сквозь крышу вокзала сочился синий свет. "Кобальт, что ли, добавили", - думал Виктор. Он не был силен в технологии обработки стекла. - "Надо спросить Раю". Под ложечкой заныло. Вряд ли с Раей теперь можно будет поговорить. Мимо грохотали чемоданы. Люди, вцепившись в ручки, неслись следом. - На путь номер два прибывает поезд Волгоград - Самара, - вещала невидимая женщина. Ее голос казался ледяным, будто прибыл из Сургута. Буфет удивительным образом пустовал. Рая сидела за дальним столиком. Волосы Рая отстригла, они пушистым облаком обрамляли лицо. - Тебе идет. - Спасибо. Сесть Виктор не решался. Он разглядывал бумажные цветы, размалеванную буфетчицу, пирожки с луком. Под потолком висели лампы. Абажуры исходили пылью. Виктор чихнул. - Будь здоров. Рая не улыбалась. - Мы точно разводимся? - спросил Виктор, хотя две недели назад был в ЗАГСе и под заявлением расписался. - Точно? - Ты меня не любишь, - сказала Рая. Она сморщилась. - Я долго делала вид, что это не так. Виктор помолчал. - Все так живут, - продолжала Рая, - но мы так жить не будем. По крайней мере, я. Рая всегда была умной. И смелой, - подумал Виктор не без зависти. - Поезд "Самара-Оренбург" прибывает на третий путь, - сообщила Ледяная Женщина. - Мне пора, - Рая поднялась. - Я тебе кое-что оставляю. Она уже ушла, когда Виктор сумел посмотреть на столик. Рядом с недопитым стаканом чая лежал вышитый бисером мешочек. Буфетчица два раза продефилировала мимо, когда Виктор решился заглянуть в мешочек.Там наверняка было кольцо. Кольцо видеть не хотелось. Все-таки, десять лет вместе прожили. Как быть теперь, Виктор понятия не имел. На ладонь упало что-то круглое и блестящее. Точно не кольцо, ура! Виктор замер. Солнце оккупировало буфет, нашарило столы, засверкало на стаканах. Та Самая Пуговица окунулась в солнце. По контурам звезды скользнули белые блики. «Я успею, - подумалось Виктору, - я еще успею»
* * *
Домик, который он выбрал, стоял поодаль. Заря била в окна, отчего каждое утро розовели обои. Остальное время они были в изрядно пожухлый цветочек. Ночами Виктор ворочался, чтобы заснуть под скрип кровати. В углу жил паук, ему Виктор порой поставлял мух. Около домика возлежало бревно. Сквозь содранную кору проступал желтый ствол, Виктор часами изучал переливы древесины. Турбаза называлась «Огонек», самая обычная турбаза, самая дешевая и — что немаловажно — путевку можно купить, ни к одному учреждению турбазу не прикрепили. С завода Виктор уволился. Начальник утверждал, лучший способ пережить сердечную тоску — это с головой уйти в работу. Виктор пожелал не согласиться. Он собрал вещи и снял домик до конца лета. Рядом шумела Волга, то сужаясь, то раздвигая берега. Виктор наблюдал, как вода меняет цвета. Темно-серый перетекал в серебристый, а потом и в синий. В волнах колыхались облака. Однажды Виктор поднял глаза. Небо встретило его гулом - над турбазой летел кукурузник. Тогда-то Витя и понял, что ничего, в сущности, не произошло. Мир по-прежнему вертелся.
После полудня Витя пил на бревне чай. Точного времени не знал, к ремешку часов была пришита Та Самая Пуговица. Циферблат случайно потонул в Волге, ну да Витя не расстроился. Пуговица рассыпала вокруг золотые тени. - Интересно, - сказал Витя, - как там Димка? Попал ли в Рай, если Рай вообще есть? - Рай есть, - раздалось позади. Витя сумел не пролить чай. - Вот как? - Угу. Последний раз Витя видел Михаила в детстве и во сне. Немного страшно встретиться с архангелом, особенно когда не спишь. Позади Михаила трепетали крылья. За кончиками перьев переливались радуги. Михаил сел рядом на бревно. Глаза у Михаила были синие. Вокруг белых зрачков обернулись небеса, и если смотреть долго — потонешь. Витя поежился, хоть Михаил излучал тепло. - Это правда ты? - спросил Витя. - А кого я тебе напоминаю? - Михаил склонил голову набок. У него были длинные каштановые кудри, как у Раисы. А лицо белое-пребелое. - Не знаю. - Витя потряс кружкой. Чай выплеснулся. Брызги попали на одеяние Михаила. Тот поднес рукав к лицу и долго разглядывал пятна. - И что ты будешь делать дальше? - поинтересовался Михаил. Он улыбался. Витя посмотрел вверх. - Летать, наверное. Для этого точно нужен самолет, кстати?
Сфоткала Вельзевула, пока он полз. Люблю его <З читать дальше Веля фотографироваться не хотел, сразу забрался на стену, я очень переживала. В прошлый раз Веля алкал окна. Нынче он удостоил вниманием дверь. Чуть не обосралась. Было страшновато.
А поезд едет дальше, И гудок гудит снова, И все пассажиры Вымазаны красным. А я стою молча, Я не знаю ни слова, Но все, что было смутным, Становится ясным.
А Время Любви Пришло вставляться не хочет, кто я, чтобы спорить. Но песня прямо про Рафа. Давайте честно, единственная любовь всея бессмертия архангела Рафаила - это я. И еще я вечная безответная любовь архангела Гавриила. Иду по стопам Алистера.
Еще есть Пока Несут Сакэ, но не сегодня, увы, не сегодня Простоплеер поделится с нами.
И вот до конца смены две минуты, и звонит Антон. И говорит, как обычно, про жистокий-прежистокий мир. И ты почти смиряешься, но тут приходит сменщик. Ты молча отдаешь ему трубку (там Антон срывается на дискант) - и бежишь в сумерки. Потому что ты мудааааак. Еб, чуть не померла сегодня.
ТОТ НЕЛОВКИЙ МОМЕНТ, КОГДА НА ТЕБЯ СМОТРИТ АНГЕЛ БЕЗДНЫ АВАДДОН. И все. И пиздец. И пришла на суд. А он просто так смотрел, падаль она падаль и есть, чо.
Против Дао не попрешь. Я сошла с ума. Нет, я всегда была безумна, просто не знала катализатора. Хочется взять себя за грудки, нежно потрясти и прошептать "Дуууууура, ты дууууууура".
Много думал, много понял. Долго страдал. Моя воля сильнее иллюзий, сильнее всего, что есть. Эту волю я положу к твоим ногам. Ибо я выбрал себе Бога. АЛИСТЕР, БЛЯДЬ, МУДАК СВЕТОЗАРНЫЙ. Как тебе пишется при свете трехгрошовой свечи да на дрянной бумаге?
Творческая интерпретация мифа об Аиде и Персефоне х)
читать дальше- Понимаешь, - говорит Гермес, - тебе нужна женщина. Крылья на сандалиях складываются трубочкой. Очень пыльно в царстве мертвых. Не душам же убираться. - Я бы поинтересовался для чего, - монотонно начинает Аид, - но мне все равно. - И об этом ты не поленился сообщить? - Гермес провожает взглядом душу с аппетитными формами. Жаль, красотка мертва и не в настроении. - Нет. Друзья обязаны делится эмоциональными переживаниями. У Аида на коленях лежит книга «Как заводить друзей». Это Аид продиктовал Карнеги содержание. И оглавление. И предисловие. Гермес содрогается. Аид — опасный парень. По углам мерцает паутина. Возможно, - думает Гермес, - так и должно быть в Аду? Серые стены кончаются серым потолком. Вереница душ, белесых и унылых, расхаживают по периметру. Вдали Цербер ревет. Его Аид на диету посадил. А то вон какую морду отъел. Все три. Гермес нашаривает косточку. - Идея покормить Цербера, чтобы заручиться его симпатией, неверна, - говорит Аид. - Взаимоотношения такого рода не являются крепкими... - Я пошел!
Аид — мастер, когда дело доходит до тактичного завершения беседы.
* * * - Эй, селянка, хочешь большой и чистой любви? - Хочешь в лоб? - спрашивает Персефона. Она переворачивается на живот. Одуванчики обступают волной, Персефона вот-вот захлебнется. Солнце жарит так, словно у него приказ — испепелить все живое. - Проваливай, я первая нашла это место. Гермес помнил Персефону трогательной девчушкой в милом розовом платье. Сейчас милое розовое платье едва прикрывает колени, волосы подстрижены кое-как, под когтями грязь. Интересно, - думает Гермес, - что с тобой все-таки случилось? И что случилось с Деметрой. Зевс любопытствовал - все-таки, одна из жен. Но останков не нашли, божественное свечение Деметры попросту испарилось. Персефона приступила к обязанностям матери, и весна сменялась летом, давала всходы пшеница, а больше ничего не имело значения. Персефона поднимает глаза. Когда-то они были зелеными, под цвет июньского разнотравья. - Ты убила ее, - говорит Гермес. Он опускается в одуванчики. - Ты убила собственную мать. Глаза у Персефоны серые, как стены царства мертвых.
* * *
Аид листает эту дурацкую книжонку. И почему Гермес раньше не заметил, книжонка появилась аккурат после пропажи Деметры. Клочья пыли летают по залу. К Аиду подбираются серые разводы. Аид видит, ему все равно. Смерть — это навсегда. Стикс журчит, когда-нибудь в него упадет и Зевс. - Ты очень любишь ее. - Психологию? - Персефону. Лицо Аида все такое же — бледное, безжизненное, без мимики. Бог Мертвых сам мертвец. По подлокотникам стелются черные волосы, руки иссохли. Да будет свидетелем крошечный мозг Аполлона, с Аидом творится что-то неладное. Если подумать, на глазах Аида всегда болтается челка. - Ну-ка, - бормочет Гермес, - ну-ка, открой личико... Аид дергается, но куда ему против бога мошенников? Гермес отбрасывает волосы со лба Аида — и отшатывается. Всплеск зелени посреди абсолютно серого лица.
- Они поменялись глазами, - сообщает Гермес. Он стоит перед троном Зевса. Не на коленях, хотя очень хочется присесть. Или прилечь. Облака распушились, точно собираются впитать каждое слово. Чтобы никто и никогда не узнал правды. - И что, мне теперь мстить за жену? Гера не поймет, - говорит Зевс, старый интриган и распутник. Афина — любимая доченька, как же — вертит в руках шлем. Тот сияет почище лука Аполлона. «А я думал, это невозможно», - ловит себя на мысли Гермес. - Они уже достаточно наказаны, - говорит Афина, - Персефона не может спуститься, ей отвечать за природу. Аид умрет наверху. Глаза друг друга, это единственное, что у них осталось. - В общем, мстить не будем, - решает Зевс. - Я такой милостивый.
* * *
Персефона выползает из болота. Платьице исчезло, к коже липнет грязь. Жабы заходятся в приветственном кваканье. С плеч Персефоны свисает тина, и Гермесу вспоминаются роскошные зеленые накидки Деметры. Персефона выволакивает на торфяную подушку чей-то труп. - Нарушал экосистему. - П...понятно. - Чего тебе? - Персефона обнюхивает тело, морщится. - Элмнес, любитель мальчиков и Эмпидокла. Ужасное сочетание. Гермес смотрит вниз. Сандалии взмахивают крыльями, словно мечтают убраться отсюда. - Ты не съела гранат? Персефона бросает на Гермеса тяжелый взгляд. Настоящий, Аидов. - Я сожрала три корзины гранатов, а он молчал. Потому что было бесполезно. Сила Богини Земли уже вошла в меня. Последний матушкин подарок. Деметра обожала дочь. Когда Персефона родилась, Деметра прижимала к груди сверток и шептала «я никому тебя не отдам». Гермес тогда поежился. - Слушай, - говорит Персефона, она взмахивает волосами, грязь попадает на Гермеса, течет по щеке, - я не жалею. Он меня изменил, он лучшее — что со мной случалось. - Видно, в твоей жизни совсем не было радости, если лучшее — это Бог Мертвых.
* * *
Рано или поздно он посеет смерть. Храмы придут в запустение, жечь жертвенные благовония будет некому. Он принесет смерть и хаос, не пощадит детей и стариков. Герои спустятся в Аид, но проиграют. Пифия откидывается на подушки. Воздух сизый от дыма, как будто здесь курил Аполлон. Истинный любитель прижимать к губам длинные вытянутые предметы. Гермес гладит пифию по щеке. - Ты у меня просто умничка. - Правда? - ее голос звучит слабо, по губам бродит улыбка. Что поделать, все пифии влюблены в Гермеса. Он же такой красавчик. - Клянусь луком Аполлона, - заявляет Гермес. Он как раз позаимствовал этот лук.
Собрание богов вызывает сплошную головную боль. Необходимо подготовить амброзию, рассадить Геру с Афродитой по разным концам стола, крылья Ириде начистить. Последнее Гермес с радостью взял бы на себя. Он знает, где есть пустующие горячие источники. Увы, Ирида злопамятна и ревнива. Аполлон проходит мимо, задрав нос. Гермес придает лицу невинное выражение. Локоны Афродиты лезут в чашу Гефеста, но тот — дурень влюбленный — только рад. Афина не снимает шлем. У нее, в отличие от праздных богинь, остались дела среди смертных. - Ну, - спрашивает Посейдон, с бороды капает морская вода, где-то будет дождь, - зачем изволил собрать нас, братец? - У одной отмеченной было видение. В нем Аид уничтожил мир. - Ты сразу взял быка за рога, - замечает Гермес. - Да тебе не в первой управляться с парнокопытными. Гера выбегает из-за стола. Память о Европе слишком сильна. - Бедняжка, - шепчет Афродита театральным шепотом, - не умеет владеть собой. Зевс ударяет Гермеса молнией. - Итак, возлюбленные братья, сестры и Гермес. Аид любит Персефону. - О да, - говорит Афродита, она вынимает из вазы цветок, - точно любит, сама делала Амуру стрелу. - Но у Персефоны, - с нажимом продолжает Зевс, - есть обязанности Матери-Природы. Поэтому вместе им не быть. - Очень грустно, - сообщает Аполлон, - Когда подадут десерт? Боги шумят, каждому охота кусок получше. Гермес потирает ожог. - Мы думаем, - голос Афины перекрывает гул и звон тарелок, - надо изменить структуру времен года. Пусть будут и осень, и зима. Кроме того, смертные слишком разленились, небольшая неопределенность им не повре... На Олимп надвигается тишина. Изморозью покрываются фонтаны, каменеют облака. Слой серого налета расползается по статуям и чашкам. Аид стоит посреди арки. - Опять забыл позвать, брат? - произносит Аид еле слышно, но звук расходится подобно грому. - А я звал? - Зевс смотрит на Гермеса. Гермес стремительно и с достоинством удаляется.
* * * Персефона сидит на берегу. Вода течет сквозь ступни, подбрасывает со дна мелкие камешки. Персефона ковыряет большими пальцами в песке. - Знаешь, - Гермес приземляется позади. В руках болтается венок из кувшинок. - если бы Аид не был моим другом, я выбрал бы тебя. Персефона оглядывается - Ты выбрал бы любую. - Нет. Только тебя. На голову Персефоне взлетает венок. Разламывается твердь, река вскидывает воды. Небо становится серым. - Позови на свадьбу, - говорит Гермес. Персефона молчит. Она смотрит, как приближается черная точка. Только это имеет значение.
* * *
Они не говорят друг друг ни слова, когда он распахивает перед ней двери в царство мертвых. Коридоры заполняются музыкой, серые стены наливаются цветами радуги. Цербер сыто рычит вслед. Паутина исчезает под ее взглядом. За их спинами распускаются фиолетовые цветы. Стихает Стикс. Они идут и идут, ступени как будто сами возникают под ногами. - Ты здесь? - спрашивает он, не оборачиваясь. - Да, - отвечает она, и первая тянется к нему. Ведь и ей страшно, что это иллюзия или сон. - Я здесь. - Я тоже, - говорит он, когда ее пальцы сжимают плечо, - я тоже здесь.
Хочу чашку с синей розой. Потому что синяя роза - это символ забвения. Вообще, когда гг-моей-любимой-за-прошлую-неделю трилогии одержалась Тенью человечества, в волосах расцвела синяя роза. Мое забвение, твое появление, - спела Аматуе, и бесконечная вечность во мне возжелала эту чашку!
Долгожданное Чтоб сделать, что хочешь - одержись, блядь. Слабак. читать дальшеИ вот в меня вселяется бес, с оскаленный лыбой, с рогами до небес. Стучит копытом - вызывает гром. Я просыпаюсь от вспышек и молний.
Бьется о стекла сияющий дождь. "Ты все равно отсюда уйдешь" - шепчет огромный и страшный бес. Его слова грохочут, как камни. Которые море тащит вверх.
В трансе бреду по серой квартире. Всюду расбросаны платья и книги. Они не поместятся в рюкзак. Да и зачем мне Ницше на трассе.
Я не оставлю ни крошки памяти. Я бы забыла, да бес кусается. И голубой электрический свет Я унесу на своей рубашке.
Я спускаюсь по серой лестнице. Стены квартиры моей растрескиваются. Бес обрушивает балкон. До свидания, милый дом.
Об истинных именах, или индивидуация путем призыва демона. А впрочем, про любовь. читать дальше Флора любила подслушивать. Особенно разговоры, предназначенные не для ее ушей. - Когда проведем ритуал? - раздался голос сестры. Флора вдавила чашку в обои. - Надо проследить, чтобы никто не видел. Сестра отличалась поразительной наивностью. Флора полжизни провела, прижавшись к стене. У Флоры не происходило ничего интересного. Утром - уроки итальянского и литературы. Обед полагалось посвятить игре на пианино. Даже после ужина нельзя посидеть в одиночестве. Мамины приятельницы жаждали внимать флориному пению. Секреты, в отличие от итальянской грамматики, ни к чему не обязывают. Знает Флора, что служанка Дженни не в силах расстаться с некоторой частью их столового серебра. И что? Это если вызубрила спряжения глаголов, назад дороги нет. Говори по-итальянски, милочка. С секретами дело обстоит иначе. Героини дозволенных Флоре романов восклицали временами "Ах, моя тайна!". Флора очень смеялась. Секреты никому не принадлежат. Они кочуют от человека к человеку. - Но ты же понимаешь, Маргарет, - сказала Элисон, лучшая сестрина подружка. - Нам следует подготовиться куда серьезней. Для вызова демона требуется кровь. Флора подергала сережку. Любопытно. Сестра увлекалась мистикой. Однажды даже ходила на спиритический сеанс. Мама потом причитала: вопиющее нарушение приличий, вдруг кто узнает. Мамин будуар сестра покинула под вечер. Она сказала "все было подстроено, ассистентка шевелила стол. Эзотерика вряд ли существует". Из комнаты сестры исчезли магические книги, карты и камни. Элисон перестала наряжаться скандинавской ведьме, сестре на потеху. Флора думала, с мистикой покончено. Увы, к потусторонним сферам сестра не охладела. И Элисон впутала в какой-то ритуал. Флора отложила чашку. Скоро обед, нужен корсет. Где же он, этот чудовищны инструмент из китового уса? На глаза попадались лишь книги. Под софой таился "Пир" Платона. Перьевая ручка прокатилась по полу и уткнулась в корсет. "Я тебя сожгу", - подумала Флора, - "Когда-нибудь" Мама купит другой, но месть сладка.
- Передай соль, пожалуйста, - произнесла Элисон. Она расправила салфетку на коленях. Из окна лился солнечный свет, голову Элисон окутывал нимб. Флора улыбнулась. Сколько Флора себя помнила, рядом с сестрой всегда находилась Элисон. Элисон изображала папу, когда они играли в семью; чудовище, стоило сестре увлечься сказками. Элисон отдавала Флоре старые наряды, флаконы из-под духов, красивые открытки. К Элисон Флора неслась, если разбивала коленку или находила мертвую птичку (целое кладбище устроила Элисон под яблонями, только ради Флоры). Элисон с Флорой иногда сидели за сараем. Они разговаривали, совсем как подруги. Флора молилась, чтобы сестра никогда не нашла их. "Здесь тень!", - прозвучало прекрасным июньским днем, - "Спасибо, Элли, я бы не додумалась" Флора успела перехватить взгляд Элисон. Та понимала, не могла не понять - но существовали правила дружбы. Чужое брать нельзя, Элисон принадлежала сестре. А секреты, например, ничьи. - Как провели утро? - спросила мама. Ее не то чтобы интересовало. - Весьма познавательно, - сестра зачерпнула суп. В тарелке заколыхалось, мама поджала губы. - Флора, твой корсет затянут недостаточно туго. Над столом висела люстра, триста фунтов бесполезного стекла. Флора представила, как люстра лопается. Подвески рассыпаются, летят кто куда. Одна непременно падает в мамин корсет. - Я исправлюсь, - сказала Флора. - Постарайся. Мама почему-то редко делала замечания сестре. "С Маргарет сладу нет", - подслушала Флора прошлой весной , - "Дисплины для нее не существует!" Наверное, Флора производила впечатление девушки куда более приличной. Пока мама читала нотации, Флора не позевывала. Это сестра заявлялась к обеду без прически - и что куда страшнее - без корсета. Флора же истово следовала правилам. Так проще.
Два поколения назад Фолли-Стоун являлось крупным поместьем. К дому вела аллея тополей, вокруг росло акров пять леса. Прадедушка разорился, из былого великолепия остался дом. Основание выложили крупным камнем. Больше ничего основательного в доме не было. Протекала крыша, стены украшали выбоины. Мама ненавидела загородный дом. После сезона балов аристократы кучей валили на природу - и маму вел древний, как английское королевство, инстинкт. "Ах эта утомительная светская жизнь", - жаловалась мама подругам. - "Право, порою я мечтаю о простом достойном труде селянки". Флора полагала, у потомственных аристократов единый мозг. Думать самостоятельно в силах два-три человека. Мама - точно нет. - Кровь достала, - сказала Элисон. Послышался шорох. Флора навострила уши. Хлюпнула чашка, как бы не раскололась. Перед глазами маячили обои с ирисами. - Молодого черного петуха? - Да. Только надо быстрей все делать, свернется. - Полнолуние завтра, - произнесла сестра. Ее голос звенел. Флора посмотрела на чашку. Осенью сестру представят королеве. Там и до брака рукой подать, сестра миловидная. Может, ритуал этот - последнее, что случится с Флорой веселого? Может? Абсолютно точно.
***
Туфли на войлочной подошве сделали свое дело. Да сестра с Элисон не оглядывались. Они миновали рощу, малинник - и углубились в чащу. Флора то терялась, то вновь слышала голоса. Дважды наступила на шишку, больно. Когда Флора думала повернуть - завтрашний день сулил экзамен по итальянскому - показалась поляна. Она наполнилась серебристым светом, из-за полыни или другой какой травы. - Успеваем, - сказала сестра. Флора спряталась за сосной. "Потом выскочу, напугаю", - пришла в голову мысль. Экзамен тут же позабылся. К небу устремился огонь. Слишком много в нем было цветов - и синий, и розовый, и даже черный. Элисон посыпала поляну солью. - Готова? - спросила сестра. Элисон кивнула. Они разом скинули плащи, Флора ахнула. Сестра предстала полностью голой, на Элисон - нижняя сорочка. - Взываем к тебе, о владычица адского пламени, одна из жен темного властителя Самаэля, первая жена сына рода человеческого! - завела сестра. Элисон плеснула что-то в костер. Тот загудел. "Кровь", - поняла Флора, - "Он принял кровь" - Взываем к тебе сестра смерти и душительница младенцев, - сказала Элисон. Она говорила без выражения. Тучи схлынули. Над поляной горела луна. - Ты заключила луну в свои зрачки, - прошептала Флора, рот открывался сам по себе, - ты отринула солнечный свет, поелику ты мать тьмы. Костер дернулся, словно услышал. - Не выходит, - сказала сестра. - Потушим и уйдем? - Надо дочитать, вдруг в этом все дело? Дуры, - хотелось закричать Флоре, - бегите! На нее пролился лунный свет. Он был ледяным. - Предстань перед нами, ибо мы знаем твое истинное имя, - произнесла Элисон. - Твое истинное имя, данное тебе мужем и Господом, - подхватила сестра. Они взялись за руки. Плясал костер, тени обступали деревья. - Предстань перед нами, о великая и страшная Лилит! Флора застыла. Костер тоже. Луну затянули тучи. Это не то имя, - подумала вдруг Флора, - ее зовут не так. - И все? - спросила сестра. Она ринулась к плащу. - Быть может, мы истинные христианки, - сказала Элисон. Пламя с шипением погасло. Сестра рассмеялась.
***
Она просыпается. Свет сочится сквозь гардины. В воздухе плавают золотистые пылинки. Балдахин сияет красным. Будто кровь вытекла из вен и зависла над кроватью. Она протягивает руку. Через кожу виднеются сине-зеленые линии. Их рисунок завораживает. Она встает, подпрыгивает, кружится. Сквозь тело проходят солнечные лучи, тепло тает. Она разворачивается на носке. В обрамлении зеркала прячутся тени. Выпяченные сгустки серебра складываются цветами да листьями. Она переводит взгляд.
Дженни протирала пыль. Та ковром покрывала книги. Леди Стоун не любила читать, а чистоту любила. Бедные девочки, - в который раз подумала Дженни. Маргарет безусловно сбежит от маменьки. Флора - у которой ребра придавлены корсетом - останется здесь вовек. - А-а-а-а-а! - послышалось сверху. Дженни не без радости откинула метелку. К комнате мисс Флоры неслась экономка. Экономка очень уж переживала, что дела дома разладятся. Она заглядывала под рояль, словно Дженни там плохо протирает. Если с мисс Флорой стряслась беда - не сносить экономке головы. - Что такое? - спросила Дженни. - Не знаю! Экономка распахнула дверь. Дженни бросилась первой.
Мисс Флора стояла перед зеркалом. На ней ничего не было, даже сорочки. Хорошо сложена, - подумала Дженни. Лицо, правда, перекошено. - Вы целы? - экономка подскочила к Флоре. - Там не я, - сказала Флора, плечи ее тряслись, она смотрела в зеркало, - там не я!
***
Занятия не заладились. Голос мисс Бин медленно, но неукротимо отдалялся. Флора пыталась - честно пыталась - слушать. Когда вместо "спряжения" прозвучало "ритуал смерти", Флора с облегчением вздохнула. Теперь можно было и не стараться. - Дорогая, - сказала мисс Бин, - у вас что-то произошло? Вы без корсета. - Он неудобный, - ответила Флора. Сама удивилась. Она прикоснулась к волосам. Пучка, проткнутого шпильками, не оказалось. Вдоль спины спускались волосы. Флора нахмурилась. Утром что-то произошло. Но мысли ускользали, точно нужные сережки в огромной шкатулке. И Флора расслабилась.
***
Перед ней - сад. Под ней - мягкая земля. А небо над ней. Она опускается на колени. Травы тянутся вверх, дрожат от напряжения. Она слышит их души. Это музыка. Ноготь вонзается в землю. Она чертит ноту фа. - Люди, - говорят сверху, - вы такие формалисты. Зачем тебе чертить музыку? Слушай. Женщина полностью обнажена,не считая пояса из живой змеи. Змея тянет язык и шипит. С клыков капает яд. Она подставляет ладонь. - Яблоки попробовали только Адам и Ева, - произносит она. Она знает, она видела. - Ты попробовала другое. Яд высыхает на коже белесыми дорожками. Она слизывает одну.
- Какое-то отравление, - донеслось сквозь сон, - или она повредила желудок. Раздался шелест накрахмаленных юбок. Мама, кто ж еще. - Флора поправится? - спросила сестра, от нее пахло ромашковым настоем и почему-то костром. Флора снова нырнула в туман, где было куда интереснее.
Толстые корни ползут по земле, кореньица потоньше ввинчиваются в нее. У дерева нет секретов, оно наго. Оно так похоже на эту женщину. Ее волосы приподнимаются и оплетают ветки. Ее руки обнимают ствол. Она высовывает язык - раздвоенный, как у змеи. Дерево качается, с него летят листья и яблоки.
***
Маргарет отложила вязание. Шерсть никогда не сматывалась в аккуратный клубок, с какими играют прелестные котята. Рукодельная корзинка Маргарет внушала ужас. По крайней мере, мама так часто говорила. Маргарет взглянула на камин. Стрелки золотыми линиями рассекли циферблат, часы показывали без пятнадцати три. День колыхался за занавесками. Флора спала, а Маргарет, как верная сестра, сидела рядом. "С ней что-то необычное", - изрекла вчера Элисон. И теперь Маргарет караулила необычное. Чудо могло случиться в любой момент. Маргарет гонялась за чудом,будто дьявол за душой праведника. Иногда Маргарет делала вид, мол все, устала ждать и разуверилась. Точно гончая - лису Маргарет выманивала чудо из норы. Однако иные дела требовали внимания. Маргарет поерзала. С каждой секундой все сильней хотелось в уборную. Где же Элисон? Та вошла, едва золотые стрелки соединились. Маргарет не без удовольствия отметила, какие у Элисон румяные щеки. Торопилась. К Маргарет - торопилась в любое время. Элисон переводила дух. - Я заждалась, - обронила Маргарет. Она миновала Элисон, чуть задев плечом. - Я быстро, - и припустила по коридору.
***
Она подходит к женщине. Та отстегивается от дерева, сквозь ветки ручьем сочатся волосы. Женщина выше, приходится встать на цыпочки. До чего красивое лицо. Глаза вспыхивают ярко-зеленым, точно просветы между листвой. Она прижимает женщину к себе, вдавливает в тело. Но эта женщина может только обволакивать. Поцелуй горчит. На языке тает яд.
Первое, что Флора увидела, глаза Элисон. Они не горели зеленым огнем, глаза у Элисон синие и человеческие. Элисон совершенно не походила на ту женщину, но губы ее тоже были горькими. Элисон нависала над Флорой. - Очнулась. - Поцелуй Прекрасного Принца? - Сестра быстрыми шагами подошла к кровати. - Ты знала, что так будет? Почему меня не позвала? Это же была магия! - Совпадение. - Элисон отстранилась. Флоре казалось, спала пелена. Цвета стали четче. В волосах Элисон - густых, каштановых волосах - звенели золотые нити. Флора уставилась на шею Элисон. Серовато-синие вены прятались за резьбой кружев. По венам текла кровь. Флора моргнула. - Магия, - продолжала сестра. - Иначе зачем тебе ее целовать? Элисон пожала плечами. Шелестнул шелк. - Я не рассчитала движения. Корсет очень узкий, сама знаешь.
Флора достаточно окрепла, чтобы посетить церковь. Мама расстаралась. И ворох кружев, и шляпа с вуалью, и перчатки - все Флоре пришлось надеть. "Первый выход в свет после долгого отсутствия очень важен", - наставляла мама. В назначенный час Флора сидела на скамейке. Сквозь витраж лилось цветное солнце. По белому Иисусу скользили синие и красные полосы. - Грех этот страшней прочих, ибо плоть требует усмирения, а кто ведом плоти, тот несчастен во веки веков, - говорил пастор. Раньше Флоре в церкви нравилось. Сейчас от распятий хотелось отвернуться. Слишком яркий свет резал глаза. Флора морщилась и мечтала побыстрей уйти. Она заметила на себе взгляд Элисон. После обедни пришлось ехать рядом. В любой другой день Флора пела бы от счастья. Экипаж мотало по сторонам. Элисон крутила на запястье браслет и молчала. - Ты была там, - сказала вдруг Элисон. - Ритуал ты видела. Флора укрылась за вуалью. - Какой ритуал? - Не притворяйся, - Элисон помолчала. - Это был ритуал на исполнение самого заветного желания. - И какого? - Секрет. - Элисон отвернулась. - У тебя получилось призвать Лилит?
Над садом гуляет ветер. Деревья тянут ветви к небу, словно молятся. Женщина сидит посреди лужайки, задрав голову. - Ты не Лилит, - говорит она. - Он дал мне это имя, - губы женщины кривятся. - Оно мне не нравится. Она садится рядом. - Как мне звать тебя? Женщина поворачивается. Так красива, что дыхание перехватывает. - А тебя - как звать?
***
Дженни налила кофе в очаровательную, почти кукольную чашечку. Чашечка прибавляла мерзкой черной жиже приятности. Благородные дамы обожали кофе. Нет, Дженни благородной быть не собиралась. Но заманчиво порою узнать вкус чужой жизни. Голубенькие занавески придавали гостиной задорный вид. Под ногами лежал ворсистый ковер. Обычно топтали его атласные туфельки. Дженни ухмыльнулась. Ковер попирали неизящные башмаки простолюдинки. В доме царил переполох. Дженни предсказывала такой конец, конечно. И все же - вот неожиданность, сбежала не старшая сестра. Мисс Флора изменилась. Она стала красивей, этакой дикой, естественной красотой, которую ненавидят производители корсетов и тюрнюров. Утром леди нашла прощальную записку (всего четыре слова "Прощай, скучать не буду"). Леди с экономкой кинулись на станцию. А Дженни решила устроить праздник напоследок. Она здесь задерживаться не собиралась. Столовое серебро отдыхало в кофре. Перед долгой-то дорогой.
*** Мимо проносятся поля цветущей горчицы. Колеса выстукивают походную песенку. Стекла дребезжат, между ними бьется муха. По платью - из коричневого бархата - гуляют тени. Как меня звали? - думает она. - Как-то по-весеннему. Она смотрит на руки, на розовые руки с короткостриженными ногтями. В ладони вдавлены линии различной длины и глубины. Эти линии бесполезны, если хочешь узнать свое имя. Вдоль проходов лежит зеленый ковер. Ворсинки примяты и сглажены, шерсть почти стерта. Какой-то мужчина напротив читает газету. Это вагон третьего класса, все на виду. "Кровавые жертвы в Лондоне" - манит передовица. - "Преступник потрошит проституток". У мужчины лоснится цилиндр. Белые блестящие пятна посреди черной ткани. Она видит слишком много деталей и изгибов. Дверь открывается. Вагоновожатая ведет за собой двух женщин. - Флора, - кричит та, что одета дороже. - Флора, чем ты только думала?! - Мисс! - подхватывает вторая. Они приближаются, сердце стучит ровно. - Я отдам тебя в частную школу, ты так меня опозорила. - Мисс! - Ты должна немедленно обьяснить свое поведение! - Мисс. Вагон смотрит на них. - Меня зовут иначе, - говорит она, - не знаю как, но не Флора. Я не такая. И словно это заклинание (хотя кто что понимает в магии на самом деле?) , женщины замирают. Их глаза вспыхивают ровным зеленым пламенем. Она обводит взглядом вагон. У всех зеленые глаза. - Почему я? - спрашивает она. - Почему из всех ты выбрала меня? - Ты единственная, кто взял свободу, - отвечает мужчина в цилиндре. - Или просто так. Поезд останавливается. Поле горчицы меняет цвет, с желтого на зеленый. Время бежит вспять, ростки уходят под землю. - Тебе пора, - говорит женщина, которая была матерью Флоры. - Иди и ничего не бойся Она кивает.
***
Элисон стояла около окна. Последний день перед замужеством - это всегда очень грустно. Элисон потерла запястье. Она постоянно забывала, что сняла браслет. Выкинуть рука не поднялась. Все-таки, подарок Маргарет. Элисон против воли улыбнулась. Бывали дни, когда она ненавидела Маргарет всей душой и мечтала поскорей изгнать из памяти досадные мелочи вроде запаха волос или любимых словечек. Бывали дни, когда Элисон перечитывала письма и разглядывала браслет. Словно возвращала дни их дружбы. Маргарет уехала в Индию навсегда. "Я с тобой больше не встречусь", - сказала. Элисон призналась самой себе, что предложи Маргарет составить ей компанию - никакой свадьбы не было бы. - Милый домик. Элисон удалось не вздрогнуть. На кремовом диванчике сидела Флора. Ее не видели три года. Флора закинула ногу на ногу. Юбки не было, только очень странные облегающие штаны. Волосы в беспорядке спускались по плечам. Мужская сорочка навыпуск завершала картину. - Ты все-таки спелась с Лилит, - сказала Элисон. - Поздравляю. - Спасибо. Магия не шокировала Элисон. Особенно сейчас, когда жизнь казалась сном, причем чужим. - Знаешь, - Флора раскинула руки, - я иногда гадала, что же вы хотели попросить у нее. - Это секрет. Элисон поправила юбку. - Зачем ты пришла? Флора разглядывала ее несколько секунд. - Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Элисон улыбнулась. - Нет. - Потому что я - не Маргарет? Можно солгать ведьме. Элисон покачала головой. - Я связана обещанием, извини. - Тогда ты поцеловала меня, а не мою сестру. Потому что ты похожа на нее, - подумала Элисон. А осквернять Маргарет я не стала бы... - У вас были разные желания, - Флора поднялась. Движения ее приобрели змеиную текучесть, - Сестра мечтала увидеть чудо. А ты... о чем мечтала ты? Элисон скрестила руки на груди. Оправдываться перед этой ведьмой? - Пойдем, - Флора с мольбой смотрела на нее, - пойдем со мной? Ты будешь свободной. Элисон захохотала. Ее согнуло пополам, аж затрещал корсет. Из волос посыпались шпильки. Элисон хохотала долго и зло, пока по щекам не потекли слезы. - С тобой я не хочу.
***
Лилит приходит вместе с туманом. Молочно-белая, точно греческая статуя, Лилит просачивается через дверную щель. - Хотела подселиться в ту синеглазую девку, - говорит Лилит, - но она меня бесит. Флора соскальзывает с кресла. Кабинет русского посла опечатан. "Ах", - шепчутся по салонам, - "вчера у него должна была состояться свадьба! Каково невесте, наверное!" На столе, рядом с каменным глобусом, стоит пресс-папье в виде архангела Михаила. Флора ведет пальцем по мечу. - Хватит ли Элисон смелости уехать к сестре? - Нет, - Лилит мерцает в полумраке, - люди не любят свободу. Над Флорой зависает белесое облако, Флора делает вдох, а Лилит - выдох, и наоборот. - Люди ничьи, - произносит Флора, - Как секреты. Как ты. - Ты убила жениха синеглазой девки. - Ты что, не одобряешь? - Напротив. Здесь вкусно пахнет. Кровь впиталась в просветы между паркетными пластинами. О криках помнят стены. Русский посол не понял, за что дикарка разодрала его голыми руками. Лилит целует ладони Флоры. Облако густеет и накрывает тело. - Назови мое настоящее имя, - произносит Лилит губами Флоры. Или произносит Флора губами Лилит. - Назови его.